Троицкий взвоз. Дом Савиновых

Posted on 04.09.2011

Автор: Игорь СОРОКИН

Журнал ОКОЛОКОЛОМНА, №4 (весна 2011 года)

По всей Волге в городах спуски, а в Саратове – взвозы. Слово с левого берега занесли чумаки – те, что сто лет, с Екатерины, возили эльтонскую соль к Волге. Соль пахла фиалками и отдавала в розовый. Тракт простирался на десятки вёрст в ширину. Волы тащили возы, возчики звались чумаками. Их Покровская слобода на двадцать лет стала столицей республики немцев Поволжья – АССРНП. Autonome Sozialistische Sowjetrepublik der Wolgadeutschen. Немцев сюда тоже потянула Екатерина – за верёвочку нищеты с наживой: «Мы Всемилостивейше сим объявлением, что не только иностранных разных наций, кроме Жидов, благосклонно с Нашею обыкновенною Императорскою милостию на поселение в Россию приемлем и наиторжественнейшим образом утверждаем, что всем приходящим к поселению в Россию Наша Монаршая милость и благоволение оказывана будет…». Германцев из Гессена, Бадена, Саксонии, Гольштейна, Майнца  было больше, чем голландцев, датчан, французов, швейцарцев. Всех, от германцев до французов, без разбору звали немцами по праву русской немоты. Они расселились на триста вёрст по обе стороны: до Самары –  вверх, и вниз – до Царицына.

В Саратове была примета, пунктуальные немцы сосчитали: три хохла с Покровской слободы утонуло, можно выходить на лёд – значит, встал. По всей Волге в городах спуски.

От Глебучева оврага начинался счёт трудовым саратовским взвозам: Казанский, Часовенный, Троицкий, Московский…  Все подымались к Старому Собору. В Соборе была тишина и чёрный лик нерукотворного Спаса смотрел на белое, до ломоты, солнце за окном. Собор назывался Троицким. Волга шумела, кричала, грузила, хрипела, поставляла, свистела гудками, пела.

Первыми на Троицком взвозе стояли над Волгой два дома – над дровяными складами, над «забойкой». В том, что справа, на красной стороне, жили Савиновы, в том, что слева, напротив – Рыковы. Из левого вышел председатель Совнаркома Алексей Иванович Рыков. Из правого художник Александр Иванович Савинов и писатель Борис Пильняк – дядя и племянник. В честь Рыкова, первого главы нового государства советов, плохую водку прозвали «рыковкой». Пильняк стал Председателем союза писателей, его дядя академиком живописи. Главу государства и писателя расстреляли, художник умер от истощения в блокадном Ленинграде.

Любой рассказ можно пересказать заново: словами других людей, картинами художников, фотографиями и документами. И тогда многоголосье правды – возникнет из прошлого – как на Волге в солнечный день…

 

Борис Пильняк. Старый дом («8 июля 1924. Сторожка в Шихановском лесничестве на Волге»): На террасе в этом доме, на косяке у двери были многие карандашные пометки, с инициалами против каждой пометки и датою; каждый раз (раньше, когда дом не был еще разрушен), когда ремонтировался дом, всегда отдавались распоряжения не закрашивать эти даты, — и до сих пор еще хранятся пометки: «К. М. 12 апр. 61 г.», «К. М. 29 апр. 62 г.» — каждые две буквы, хранящие за собою имя, с каждым годом шли вверх. Потом на двадцатипятилетие исчезали года и появлялись вновь в самом низу двери. Инициалы К. М. — Катюша Малинина, прабабка Катерина Ивановна, возросли высоко: высока была и стройна в молодости правительница дома Катерина Ивановна. И каждая первая в роде, так случалось, возникая через каждое двадцатипятилетие внизу двери, дорастала до Катерины Ивановны.

№ 684. Савинова Ивана Николаевича наследники 287 пл. кв. Уг. Московской и Большой Сергиевской. оценочная стоимость 8030 р. Тоже 289 пл. кв. Часовенная ул. и Троицкий взвоз. оценочная стоимость 6670 р. (Алфавитный список избирателей г. Саратова на четырёхлетие 1905-1908 гг. 1-й избирательный участок. Саратов, 1905)

…Жили тогда на Большой Московской (ныне Ленинская), где была торговля; только на лето приезжали сюда, как на дачу, на берег Волги, — совсем же переселились сюда, когда разорились и умер муж Катерины Ивановны, — и пометы на двери делали веснами, когда после зимы впервые выходили на террасу.

Терраса стояла на столбах, высотой сажени в две. Под террасой росли тополя, белые акации и сирень, и на десяток саженей — до забойки, до Волги — шли лесные склады, бревна, восьмерики, двенашники, тес, дрова, — этим жили Коршуновы-Калитины, — и за забойкой была Волга, просторная и вольная каждую весну и в песчаных мелях каждую осень. С террасы в Волгу можно было бросить камнем и выкинуть тоску. И от улицы отгораживали террасу каменные лабазы, в которых раньше хранились соляные — для всего города — запасы, а потом, когда появился керосин, хранился керосин, вначале называвшийся фотогеном, потом фотонафтелем и только в самом конце керосином.

Поэтесса Надежда Павлович вспомнила (через полвека) поездку юности с Борисом – тилли-тилли-тесто – в июле 1915 года, в Саратов на пароходе, по Оке и Волге. Уже шла Первая Мировая и студент Вогау становился писателем Пильняком. «Старый купеческий дом, с деревянными лестницами, переходами, светёлками, чуланами, садом, и великолепная старуха, сродни горьковской бабушке. Та же талантливость, та же изумительная речь. Только у этой бабушки больше властности. Но сколько шуток, прибауток, поговорок, ума, усмешки! В бабушку я просто влюбилась, и она ничего ко мне – милостива: «Вон какую кралю ты себе нашёл!» – говорит Борису, а тот ухмыляется. «Нашёл ли?» – думаю я. И так мне его ухмылка не понравилась, точно он мной уже сейчас распоряжается.

А талантливость его была от бабушки: в ней была неистребимая щедрость натуры, которая передалась и сыну её, Александру Ивановичу Савинову, зеленоглазому, молчаливому и умному художнику…».

Годы четырнадцатый и пятнадцатый прошли занавесью перед действом осьмнадцатого, двадцатых годов. В семнадцатом году пошли в переселения все правды и все народы, и манеры жить россиян: страшная гололедная гроза прошла по России, все размела, даже тех, кто жил в старом доме, все развеяла, все переморозила и перегрела в жарах и гололедицах. <…> Катерина Ивановна Коршунова умерла двадцать пятого октября тысяча девятьсот семнадцатого года. К двадцать третьему году обвалился лабаз, и было похоже, что дом прыгал в Волгу и разбил себе рожу — охренный дом — до крови красных кирпичей, да так и замер в своем скачке на дыбах, сдвинувшись, вжавшись в землю для прыжка. Но дом был каменен, громоздок, глух, приданое Катерины Ивановны.

Советский писатель Борис Пильняк ехал в поезде, в международном вагоне, из Москвы на Волгу, в полузабытый уже Саратов, вполузабытьи, читать лекцию по приглашению антрепренёра. Всё случилось давно и внезапно: был 1924 год, апрель – когда сумерки зеленоваты и когда сумерки воруют покой. Коломна, гудки паровоза, решимость дождя, расставанье, Москва и асфальт, смешки в подворотнях, письмо с приглашением и телеграмма «согласен» в ответ – всё в один вечер. Поезд шёл мимо Коломны. На восток, на юг, и на юго-восток… Было неспешно и одиноко. Приходили мысли о бренности жизни, о детях, о годах и пыли лет. За окнами становилось все степнее и простор­нее. На полустанках продавали ландыши и сирень, по городу были развешаны афиши. Он гулял весь вечер – не решался идти туда, в неизвестность – живы ли? есть ли там кто?

В доме его ждали: как только он с осторожностью решился, его встретил знакомый – хоть и впервые услышанный – молодой голос: заходи, мы тебя давно ждём!

Те, даты коих возрастали сейчас же после «К. М.», отцы, разметались по всей России, инженер, фабрикант, столичный адвокат, — революционер и революционерка — оперная актриса, — два сына ушли под забойку, в галахи, в оборванцы, в горькие пьяницы…<…> Двадцать первый год, когда в старом городе людоедствовали, был распутьем для этих людей: как из огромных глетчеров, когда они тают, текут ручьи и несут с собой все, что замерзало в них, иной раз так, что замерзшее, консервировавшееся холодом, текло таким, каким оно было вчера; — так из ледников осьмнадцатого — двадцатых потек двадцать первый.

 

Давно, в начале перестройки, в Питере, самоотверженном и холодном городе с мокрыми ногами, я слушал рассказ о солнечном Саратове двадцатых – от Савиновых. Простуженный каменный город едва сбросил с себя имя Ленина, и вождь ещё витал в недоумении повсюду (ленинградский ордена ленина метрополитен имени ленина – станция ленина), прилавки, как в гражданскую – были пусты, но чай был горяч и крепок, а на душе – тепло.

У Олега, инженера, был шкафчик из тонких полок для хранения древних монет и он нарисовал мне старый саратовский дом – дрожащей уже рукой – в трёх проекциях, с указанием окон: мастерская отца – на Волгу, два окна Вогау над аркой, объяснил что такое забойка – «шпунтовый ряд», на котором сад.

У Глеба, художника, хранилась в мастерской щепка от забора в Пристанном – как особая цветовая нота – высеребренная саратовским солнцем – высшей пробы. Он написал в книге об отце про мастерскую окнами на Волгу: «…она была на втором этаже нашего дома. Из окон её мы с братом вылезали на горячую крышу склада, стоящего рядом с домом, чтобы встречать пароходы. Мы узнавали старые пароходы старинных акционерных обществ «Самолёт» и «Кавказ и Меркурий» по гудкам далёким, но могучим. Крыша пугающе грохотала и обжигала наши босые ноги, а Волга вся – и вверх и вниз, с песками, разделявшими её тогда, текла под нами. <…> Помню выбеленные солнцем до голубизны доски сходен на пристанях, рыжие отражения лодок, барж, пароходов в быстрой, мутной песчаной воде реки с расплывающимися пятнами нефти, сором, арбузными корками, мальчишек, купающихся под самыми колёсами пароходов, на волнах от них, баржи с огромными брёвнами рулей. Люди на берегу, чёрные от голода и зноя, в выцветших одеждах, белые платки женщин, грузчики, матросы, беженцы и запах рогожи, смолёных лодок, рыбы, реки. Пароходы были событием в нашей мальчишеской жизни. Их осаждали беженцы, с них к пристаням сходили с криком, руганью, плачем, смехом новые люди».

 

Третье после Катерины Ивановны поколение, кроме Надежды, оставшееся в России, не думало о старом доме в старом городе: для него революция не была ледниками, металось по России в делах и строительстве, в проектах дел и в строительстве проектов; и все же, должно быть, годы глетчеров заморозили их так, чтоб в ручьях потом отогрелось и такое, что осталось от доледникового памятования… Годы двадцать второй — четвертый много хранили в себе печали для этих людей; в эти годы сыскивали люди друг друга, и приходили письма, как из-за гроба, из Алжира, из города в Америке Петербурга, написанные одновременно— и на разных языках и по-русски; <…> Та дверь на террасе, где делали пометы возрастаний, и самые эти пометы сохранились. <…> Под террасой, как и при бабке, буйничала сирень, пахнула так, что могла заболеть голова, — и к запаху сирени едва-едва примешивался запах тления, потому что за террасу выливали помои.

Советский писатель Борис Пильняк был третьей поколенческой волны – палимпсест дверного косяка к его времени был уже испещрён, красноречив. Пометы возрастаний на террасе из забавы перешли в семейную традицию, в потребность. И потому так захотелось ему, в полузабытьи расставаний с семьёй приехавшему в полузабытый старый дом, этого семейного причастия: он, третье поколение, нашёл свои пометы, последнюю свою помету, — стал под неё и понял: он снизился в росте на полтора вершка.

Раздышался на следующий вечер, на островах, покачиваясь в лодке среди Волги. А потом, уже ночью, на террасе под звёздным небом почуял, что пришла к нему та правда, которая всё разводит, как пословица, руками. Понял, что жива жизнь жизнью, землёй. Что цветёт, не может не цвести, и будет цвести, пока есть жизнь, весною земля. И острою болью захотелось, чтобы здесь, на террасе, именно на этой террасе, в забытом городе, в забытом доме, стали его дети, четвёртым уже поколением, стали к косяку двери и отмерились. Чтобы буйничали сирени и, перепутав день с ночью, пел соловей – над Волгой, залитой солнцем. И мерялись бы так каждый год – пусть не будет его, пусть новая жизнь! И стало больно на минуту – в отреченческой радости.

Потом, запершись от мира в лесной сторожке под Шиханами, он вырвал из сердца печальные страницы.  Назвал их «Старый дом» – чтобы жить дальше. Помня теперь: «Терраса стояла на столбах, высотой сажени в две. Под террасой росли тополи, белые акации и сирень, и на десяток саженей – до забойки, до Волги – шли лесные склады… И за забойкой была Волга, просторная и вольная каждую весну и в песчаных мелях каждую осень. С  террасы в Волгу можно было бросить камнем и выкинуть тоску».

 

Шарапов В.В. Дом Савинова. Троицкий взвоз. х., м. 1957

Этот дом вместе с лабазами, сараями, забойкой и садом на нём, снесли в середине 1960-х – когда строили мост и набережную Космонавтов – на его месте построили пятиэтажку – поперёк взвоза, вдоль Волги. От братьев Олега Александровича и Глеба Александровича Савиновых, тех, чьи пометы возрастали на косяке саратовского дома в 1920-х, от этих рыжих мальчишек преклонного возраста (их саратовское золото – у младшего Глеба яркое, в отца, у старшего Олега тёмное, в мать – переплавилось в питерское серебро-серебро) я узнал несколько подробностей – из прошлого:

1. В роду было много рыжих и в доме много детей. Когда их усаживали в телегу, и она трогалась, добрые языки провожали взглядом покачивающиеся головы: «савиновские горшки поехали»

2. забойкой в Саратове называли вертикальную стену из брёвен, забитых в ряд, чтобы держать оползающий берег.

3. галахами в Саратове называли бездомных, опустившихся на самое дно.  Отданный под ночлежку дом купца Галахова, стоявший на Московском взвозе,  давал им кров и от того его обитатели звались галаховцами, а проще – галахами.

4. Псевдоним Пильняк взят от украинской «пильни» (лесопилки). Хутор, на котором жил, приехав в харьковскую губернию к дяде А.И. Савинову молодой Борис Вогау летом 1915 года, назывался Пильнянка. Савинов работал над росписью щусевской церкви-музея в Натальевке – по заказу сахарозаводчика Харитоненко. Жители хутора назывались пильняками.

5. Пильняк был «непримиримый рыжий полунемец», он носил волшебные очки-велосипеды и пускал саратовскую пыль в глаза.

6. «Пильнянка» в переводе с украинского ещё и «лесоповал».

7. В 1920-е в доме жили так: первом этаже переплётчик с женой, их дочь, сын Киприян (друг детства Олега), на втором этаже ближние к Волге 2 окна и 3 окна на Волгу – мастерская отца, затем Комната Глеба и Олега, затем, над аркой, комната, где жила тётка и её муж (Вогау) – родители Пильняка, затем комната, где жила какая-то пара (связаны были с искусством) – вот всё, что сохранила детская память

8. Между верандой и сараем был сад – на забойке.

9. Рыковы жили на Троицком взвозе напротив: Алексей Рыков, будущий председатель совнаркома, и отец были в детстве дружны.

10. Пильняка забирали осенью, он вышел с маленьким сыном на руках, в день, уже вечер, его – сына тоже звали Борисом – рождения – страшно весёлый, в распахнутой белой рубахе, свободный, не взял узелка.

Скворцов А.В. Саратов. Старая набережная (Дом Савиновых). монотипия. 1946

11. По всей Волге в городах спуски, а в Саратове – взвозы. Это слово завезли с левого берега покровские чумаки – те, что сто лет, с Екатерины, возили эльтонскую соль к Волге.

Поделиться в соц. сетях

Share to Google Buzz
Share to Google Plus
Share to LiveJournal
Share to MyWorld
Share to Odnoklassniki