Саратовские квартиры Михаила Кузмина

Posted on 09.03.2013

Михаил Кузмин

Кузмин Михаил Алексеевич (1872 – 1936) – поэт, переводчик, прозаик, композитор. Жил в Саратове с 1874 года по 1884-й, когда его отец, Кузмин Алексей Алексеевич (1812 – 1886), служил в Саратовской городской судебной палате.
В своих дневниках Кузмин пишет о четырех квартирах, в которых они жили в Саратове. Первая – в доме у Медведевых «где-то на Пешке у Старого собора» (то есть где-то на современной Валовой улице). Потом – в доме Бодиско на Аничковской (Рабочей) улице. Третий адрес – дом композитора и музыкального критика Ларионова на той же Аничковской. И – дом Смирновых на углу Приютской (Комсомольской) и Армянской (Волжской) улиц.

Михаил Алексеевич Кузмин

Из «Дневника 1934 года»
Издательство Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург, 1998

Сначала мы жили у Медведевых где-то на Пешке у Старого собора. Они были староверы, и когда было затмение солнца, надели саваны, зажгли свечи и ждали светопреставления. А бабка зарыла в землю на всякий случай целое решето яиц, но этого всего я не помню, потом переехали на Аничковскую около плацпарада и дома полицмейстера Арапова. Дом Бодиско, пензенских помещиков. Дом был на косогоре. Со стороны двора и улицы одноэтажный с мезонином. Со стороны яблочного сада – двухэтажный. Первый, с улицы, и второй, со стороны сада, занимали мы, внизу с сада жила сама Бодиско. Это была пензенская (кажется) помещица, маленькая старуха с резкими чертами лица и огненным взором. Она славилась скупостью, злобою и дурным глазом. Мама всегда прятала от нее свои незатейливые комнатные цветы, чтобы они не погибли от ее похвалы. Помню, как-то зимою был пикник, куда не пригласили ее дочку Тосю (Феофанию Леонтьевну). Пелагея Владимировна пришла к нам, ругательски ругала веселящуюся компанию и желала им всяческих бед. И, действительно, их застала за Волгой снежная буря, всех разбросала в разные стороны, кто заблудился, кто вывалился, отморозили себе носы, уши, руки, ноги. Старуха знала про свою дурную славу и играла на этом. Была она какая-то молдаванка. Феофания была толстенькая, маленькая брюнетка с толстыми крохотными руками, в турнюре и белых отложных воротничках, пышным затянутым бюстом, на котором чаще всего была мозаичная брошка с видом римских развалин, с челкой и высоким шиньоном. Курила папиросы и одевалась почти всегда в черное, думая быть похожей на итальянку. Она была, по-видимому, бесприданница, и старуха старалась всеми правдами и неправдами сбыть ее с рук, возя то вниз, то вверх по Волге, то проводя лето в Липецке на водах. Дела у них приуныли, мать была скаредна, кроме того, был где-то брат в гвардейском полку, на содержание которого шли все их скудные доходы. Наконец, нашли жениха в лице некоего армейского поручика Павлова, на полтора года моложе невесты. Он был белобрысый и краснолицый, с грубоватым и стесняющимся лицом. Мне он очень нравился, и я очень любил сидеть у него на коленях, прижимаясь к сукну мундира. Я был на свадьбе мальчиком с образом. Меня завили, как барана, одели в палевую рубашку и повезли в карете с невестой. Все кумушки дивились, какой я маленький, и правда, мне было чуть не четыре года. Так как у Бодиско было тесно, то свадьбу справляли у нас, а танцевали на балконе. Невеста, как все невесты, была задумчива и неинтересна. Почти на другой же день муж нашел, что его обманули с деньгами, и принялся колотить жену и тещу. После смерти старухи начал тяжбу со своим beau-frere’ом {Шурином (фр.).} из-за дома, вообще оказался бурбоном и сутягой. Я помню очень хорошо мезонин, где жили сестры и куда меня не пускали, шалости наших горничных, «Аннушки большой» и «Аннушки лягушки», которые на щетки надевали простыни, маски и кивали через забор проезжим, пока один купец не вылез из саней и не отстегал их кнутом, пока его купчиха в сугробе орала от страха. Помню живые картины: Варя сестрой милосердия и длинный гимназист умирающим на поле брани (ноги его не помещались на сцене и высовывались в коридор), Аня в виде черкеса, убивающего Бэлу. Я проговорился, что Аня себе жженой пробкой делает усики, и меня за это нашлепали. Помню, как братья вымазали горчицей еврея Иевлева за ужином, мне это было очень смешно, а папа ужасно рассердился и говорил, что никак не ожидал, что дети его такие хамы. Помню анфиладу комнат, в детстве казавшихся огромными, окна по два, по три, из которых через сад и нижние улицы видна была Волга, то с бесконечными зелеными лугами за нею (а по ним передвигаются тени от облаков), то залитая лунным светом, всегда с пением издали. Свет был в зале, где мама играла на рояле 5 опер, и в кабинете, а гостиная и спальня были темные, только луна. Я перед зеркалом танцевал под мамину музыку или бегал за ходившим взад и вперед отцом и шлепал его по заложенным за спину рукам, пока он неожиданно не ловил меня широкою и теплою ладонью. Эта неожиданность или, вернее, ожидания этой неожиданности так сладко на меня действовали, что я часто описывался. 5 опер были: «Сев<ильский> цирульник», «Фрейшютц», «Вильгельм Телль», «Анна Белена» и «Дон-Жуан». Иногда, когда были вечера, мама играла всегда одни и те же вальс, польку, польку-мазурку, кадриль и лансье. Помню, как я сижу на крыльце и плачу, потому что прогнали собаку, а мальчик меня утешает: «Миха, милый, не плачь, кабака милая придет опять». Я не понимаю, почему я плакал и зачем мальчик меня утешал. Собака была приятельница этого мальчика, а прогнали ее, потому что я ее боялся. Исполнили мое желание. Я плакал, потому что видел, что мое спокойствие причиняет ему неприятность, а он хотел меня уверить, что это дело еще поправимое. Потом мы переехали на ту же Аничковскую в дом Ларионовых.

Следующая квартира была на той же Аничковской в доме Ларионова. Тут все было менее шикарно и даже более распущенно, но я все лучше помню. И сад, где была беседка, куда забрался еще тихий сумасшедший и стал молиться на восток, и балкон, где мы летом пили чай и брат мой вешал кошек, которые таскали оставленную провизию. Бывали дни, что по нескольку в ряд. Тут гостили у нас тетя с двоюродн<ыми> братьями, тоже Ларионовыми, Митей и Костей. Тут девчонка, дочь немки, надевала мне штаны и садясь верхом на забор кричала соседним реалистам: «Выбирайте невест». «Из кого?» «Из меня». Тут немчик играл с Митей в войну, кричал «ура», а брат мой, не выговаривавший «р», кричал «уля». Тут жила у нас Тихоновна из Кузнецка и сын ее, портной Павел, из-за которого, желая выйти за него замуж, горничная, как и все горничные, «Аннушка», запустила в нее утюгом. Когда мы переезжали, няня захлопоталась и умерла от солнечного удара, а нас в ту же ночь обворовали. Я помню какой-то бунт на Пешке, к нам доносилось, как шумели «архаровцы». Тут стала припадочной солдатка, тоже Аннушка, и с ней сделалась падучая. Мы загородились тумбочкой. Сюда привезли полусумасшедшего мужа сестры Ани проездом в казанский сумасшедший дом. Он был очень веселый и даже смешной, но я перепугался до смерти. Перед нашими окнами была католическая духовная семинария, и мальчики в рясках играли в лапту и бегали по саду и по двору. Я почему-то завидовал им, что их много и что у них нет мамок и нянек. Завидовал тому, что, вероятно, каждый из них мечтает о доме, который ему представляется гораздо лучшим, чем мне, живущему дома. Я завидовал мечте о доме. И я долго питал желание дикое, чтоб меня отдали в закрытое заведение. Во-первых, чтоб не быть фактически одиноким, и затем, чтобы слаще полюбить дом. Здесь я был долго и тяжело болен. Лежал на маминой кровати. К Рождеству сестра привезла искусственную елку и швейцарскую деревню, а папа, конечно, копченого сига как традиционный петербургский гостинец, как из Москвы – чуевский хлеб. Когда приезжала тетя с племянником, к сестре приехали ее подруги сестры Гавриловы, старшая чуть ли уже и тогда не была замужем за [В]алуевым. У нее был не очень большой и не особенно поворотливый, но замечательный по тембру голос. Митя, кузен, был музыкант, т. е. бойко и безостановочно мог играть на память все, что угодно. У Юлии Гавриловой тоже был контральто, и сестра всегда любила петь, но ей не позволяли, т<ак> к<ак> она безбожно фальшивила. Почему-то внизу ремонтировали квартиру и был оставлен незапертый рояль. Там-то компания и разыгрывала свои любимые оперы, каковыми оказались «Фауст», «Вражья сила», «Демон» и «Тангейзер». Я запоем присутствовал на этих упражнениях. Играл я с средней дочерью домохозяина Марусей Ларионовой. Это была странная семья. Немного больше талантливости и получился бы средний Достоевский. Отец – спившийся музыкант из благородных. Он был композитор, написал несколько романсов, танцев, и все время (лет 20) писал оперу «Барышня-крестьянка», которую всем, даже мне, 8-летнему, играл. Он знал языки и литературу, был талантлив, но решительно никуда не годен. Потому ли он пил, что был негоден, потому ли был негоден, что пил, нельзя было разобрать. Думаю, что музыка была дилетантская, как у Лишина, у Пасхалова (кажется, они были даже знакомы), в гениальном масштабе у Мусоргского. Он был с длинными волосами, с бородкой, всегда валившимся пенсне и <в> спускающихся брюках, какое-то предвосхищение Луначарского, но с большей талантливостью и грацией. У него было три дочери: Лиза, Маруся и Оля. Лиза – подросточек мещанский, уже хозяйка, уже забитая, которую он обожал, учил и на которую чуть ли не покушался. В этом намеке на кровосмесительство есть какой-то семинарско-пропойно-нигилистический дух, как у Вяч. Ив. с Верой. Такие «Антигоны». Маруся – просто девочка. И надутый, злой, самодовольный обрубок, как все толстые девчонки, – Оля, которую мы всегда колотили и дразнили. Жил Иван Петрович со своей прислугой Федорушкой, а у той был муж, городовой Филипп Ермилыч. Они все втроем пьянствовали и Лизу заставляли. Барина оберегали, пасли, обкрадывали, содержали и поколачивали. Спали как-то вповалку, хотя квартирка у них была во дворе чистенькая, светлая и очень веселая. Это уже стараниями Лизы. Иногда Лиза с детьми спасалась к нам на кухню. Потом она сбежала от отца и поступила в оперетку под нелепой фамилией Добротини. Мы с мамой видели ее по приезде в Петербург в «Madame Archiduc» («Калиф на час»). Она пела, как следует, держалась прилично и скромно и не имела никакого успеха. Играла travestie какого-то офицера. Внизу жили барышни Тихменевы с братом-офицером. Они считались старыми девами, так как им было лет по тридцати. У них были очень смуглые, как голенище, лица и грузинские черты. Одна из них пела: «Не брани меня, родная», «Сладко пел душа-соловушко». Когда в театре ставили «Русская свадьба XVII в.», ее пригласили на роль невесты. Губернские барыни и барышни были обижены и интересовались, главным образом, будут ли под белилами видны усы, которые у этой невесты были порядочные. С переездом в дом Смирновых на уг<лу> Приютской и Армянской, мои воспоминания приобретают такой связный характер, что их нечего приурочивать к квартире, а надлежит разместить каждое в свое место. Квартира была больше, м<ожет> б<ыть>, чем у Ларионовых, но хуже, не было сада, я жил в светлой прихожей за шкапами, двор был крохотный, но видна была все-таки Волга и было с парадного чуть не три передних. Хозяйка была родственницей Миклухи-Маклая, и он к ней приезжал. Меня поразила в этом путешественнике какая-то папуасская шевелюра. В Саратове я видел живыми Миклуху-Маклая, Мордовцева, Ровинского, Саразате и Дезирэ Арто.

Примечания

Ларионов Иван Петрович (1830 – 1889) – родился в Перми, в 1849 году окончил 1-й Московский кадетский корпус. С 1858 года записывал в Саратове народные песни. В 1879-1880 годах преподавал пение в музыкальных классах Саратовского отделения Русского музыкального общества, позднее в Женском институте. Автор двухактной оперы «Барышня-крестьянка» (премьера 14 марта 1875 года в Петербурге), нескольких романсов и хоровых обработок народных песен. В 1877-1888 годах – сотрудник «Саратовского листка» по вопросам музыки. В 1886 году – саратовский корреспондент «Музыкального обозрения». См. о нем в воспоминаниях антрепренера П. М. Медведева: «В Саратове я в первый раз встретил в лице И. П. Ларионова настоящего музыкального критика (что в провинции редкость), а кто не знает, как критика нужна для публики, для антрепренера и для артистов. <…> Критика <…> уважаемого И. П. Ларионова спокойная, он учит понимать массу, что такое опера, какую мысль проводит композитор в своей опере, что изображает оркестр, хоры и потом уже общая беспристрастная оценка исполнителей. – Спасибо Вам, Иван Петрович, и в лице Вам подобных да здравствует разумная критика и ее представители». (Автобиография Петра Михайловича Медведева. Казань, 1886. С. 19).  Автор знаменитой «народной песни» «Калинка-Малинка».

Лишин (псевд. Нивлянский) Григорий Андреевич (1854 – 1888) – композитор, пианист, музыкальный и театральный критик, переводчик и автор мелодекламаций.

Пасхалов Виктор Никандрович (1841 – 1885) – композитор, жил в Саратове в 1867–1871 годах.

Миклухо-Маклай
Николай Николаевич (1846 – 1888) – путешественник, этнограф, антрополог и зоолог. Имеются свидетельства о посещении Миклухо-Маклаем Саратова в 1869 году (см.: Миклухо-Маклай Н. Н. Собр. соч.: В 6 т. М., 1996. Т. 5. С. 34, 36); о позднейших его визитах в Саратов у нас нет сведений.

Мордовцев
Даниил Лукич (1830 – 1905) – писатель, историк и публицист, в 1844 –1850 годах учился в саратовской гимназии, в 1856 – 1864 годах редактировал «Саратовские губернские ведомости», в конце 1860-х – начале 1870-х годов служил правителем канцелярии саратовского губернатора.

Ровинский Дмитрий Александрович (1824 – 1895) – сенатор, юрист, археограф, историк искусства.

Сарасате (Sarasate-y-Navascues) Пабло де (1844 – 1908) – испанский скрипач и композитор; гастролировал в Саратове 28 и 29 декабря 1883 года.

Маргерит Жозефин Дезире Арго (1835 – 1907) – французская певица, выступала в Саратове 22 и 25 декабря 1879 года.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: Саратовские дачи Михаила Кузмина

Поделиться в соц. сетях

Share to Google Buzz
Share to Google Plus
Share to LiveJournal
Share to MyWorld
Share to Odnoklassniki