Тэг: Саратов. (3) Всем книжным в себе я обязан книгам

Posted on 05.01.2014

Автор: Владимир ПОТАПОВ

Переправа на Казачий остров. 1965 год. Фотография из архива Виктора Пастухова

ОНО

В аптеках продают симпатичные пластиковые контейнеры с надежно закрывающейся крышкой. Для анализов. Прогресс покончил с маленькими постыдными тайнами нашего детства – баночками из-под сметаны (их приходилось стерилизовать) и ужасными спичечными коробками, которые заворачивали в бумагу, надписывая на ней твою фамилию. Фамилию и класс, боже мой. Никогда еще вы не были так близки к провалу. Несешь в ранце этот празднично упакованный подарочек и замираешь. Похожие чувства должен испытывать наркокурьер на таможенном контроле.

Когда-то приятель, ныне глава администрации района, со смехом показал мне свой дневник за второй класс с записанным самому себе напоминанием: «Принести кало».

Кукольный театр в здании бывшей лютеранской кирхи. 1962 год. Фотография Германа Рассветова

<> 

В 1967 году попкорн в Саратове делали в киоске перед старым кукольным театром и называли «воздушной кукурузой». И чипсы были – их называли каким-то картофелем, забыл каким. И донаты были, они же пончики, 9 коп/кг. Их посыпали сахарной пудрой и вручали покупателю в огромном, с трудом пролезающем в оконце, тут же промасливающе(и?)мся кульке. Какой тактильный перепад: горячие маслянистые шелковистые пончики – и суровая оберточная бумага. В нее же заворачивали форшмак в «Кулинарии» при ресторане «Волга». Но об этом я уже писал.

Пончики: тяжелое, обжигающее, извлеченное из кипящего масла тесто. Съешь килограмм – и как-то не по себе…

P.S. «Хрустящий картофель»?

БЕГУЩИЙ ОТ ГРОЗЫ

Странная мысль с самого детства портит мне впечатление от скрипичной музыки: а если струна лопнет, она скрипачу в глаз может угодить?

Еще я боюсь обжечь язык чаем – никогда ведь не знаешь температуру. И перед первым глотком тихонько дую на него, незаметно (надеюсь) для окружающих.

У всех свои фобии. Я окончил первый класс, а мой двоюродный брат, в то лето поступил в медицинский. С ним и его отцом, моим дядей мы поехали в деревню. Жили на околице, прямо за избой начиналось незасеянное поле, за ним лесопосадки – кусты смородины. Как-то днем брат взял алюминиевую миску и пошел набрать ягод к обеду. Вдруг все вокруг посерело, первые редкие капли дождя ударили по траве и придорожной пыли (см. произведения И.А. Бунина), раскатился гром, небо вдали озарили яркие ветвистые сполохи (ну или И.С. Тургенева). И я увидел, как через поле к дому гигантскими прыжками несется брат, бросив ягоды и надев на голову миску – от молний. Я ничего не знал об атмосферном электричестве, но миску на голову не надел бы. Помню впервые закравшееся подозрение – а не дурень ли он?

Еще несколько деталей. Не знаю, обогатят ли они это воспоминание, но я их приведу, потому что больше некому. Без меня они пропадут.

Медицинский брат бросил на первом курсе, так и не заставив себя ходить в анатомичку. А дядька, человек плюгавый, что было ясно даже тогда, когда деревья были большими, на войне подвизался смершевцем. Напившись, он страшно кричал «Врррраги!» и скрипел зубами, пока тетка не загоняла его спать. С фронта она его и привезла в Саратов. Он родился в деревне, чего наша насмешливая, не лишенная саратовского снобизма родня не забывала и, по-моему, так никогда и не перестала сомневаться в правильности этого выбора. «Контррразведчик!» –  значительно, раскатывая «р» говорила мама и подмигивала. С войны он вернулся без среднего и безымянного пальцев правой руки и потому в современной знаковой системе постоянно показывал рок-н-ролльную козу.

<> 

Въевшаяся привычка давать определения. Допустим, я напишу: «государство наглых филистеров». И что это объясняет? Давно пора отказаться от бессмысленной претензии на точность. Это как пытаться постоянно острить.

После поступления в университет нас вместо сельхозработ направили на строительство нового, Девятого, корпуса мехмата. Там мы поступили в распоряжение двух сварщиков – Володи и Володи. С самого утра тезки посылали нас в овощной за вермутом, поправляли здоровье и поручали нам резать электродами арматуру. Сами они, как древнегреческие философы на симпосии, ложились отдохнуть на ступенях монтируемой лестницы – незакрепленных, шатких, играющих как клавиши рояля.

Первый Володя был черняв, молчалив и тяжек, второй – рязанского, я бы сказал, облика, верткий и словоохотливый. Попросту – говорил второй Володя без умолку. Нас он называл «студенты жизни», а на всякое указание на плохо сделанную работу – что-нибудь не так отрезанное, приваренное, прикрученное или уложенное, – беззаботно махнув рукой, отвечал одной из двух своих универсальных присказок: «Да фигли, не стрелять же из этой лестницы» и «Не космодром строим».

И то правда – зачем мучаться, подбирать слова. Не стрелять же нам из них. И определенно – не космодром строим.

<> 

Всем попробовать пора бы,

как вкусны и нежны крабы!

Эта было написано в витрине продуктового на углу Максима Горького и Цыганской. Такие маленькие торговые точки – наследниц, местоблюстительниц дореволюционных лавок – в Саратове почему-то называли «попугайчиками». Витрина с зазывающей надписью была заставлена стенами, редутами, башенками из банок с консервированными крабами. Но горожане были умными, на провокации не поддавались и эту дрянь не покупали.

<> 

Какие люди повылезали на свет божий в родном городе. Вот, например, министр Шопен (ВИДЕО). Не пропустите там же, по ссылке телесюжет с бакланами, которые поналетели и засирают саратовские леса.

<> 

Снился сон: поднимаемся по лестнице Пушкинской библиотеки, и девушка-редактор (Даша Г-ая?) рассказывает нам о талантливой художнице Яворе Гавуровой, которая недовольна капиталистической моделью нынешних журналов. Думаю, Явора Гавурова – это переработанная сном Франческа Ярбусова.

<> 

Рыбки быстро сожрали положенную пайку и хотят еще. Подплывают к стеклу аквариума и пытаются меня разглядеть. Теперь корм для рыбок представляет собой разноцветные листочки в баночках. Простой корм. Корм для поддержания окраски. Корм для рыбок на диете. А когда-то я покупал в единственном на весь Саратов магазине «Природа» золотистых сушеных козявок-дафний, их нужно было растирать в пыль и прах теми движениями, которыми прежде мимически обозначали деньги. Давно не видел этого жеста. И пах тот корм, как цирковые кулисы – навозом и опилками. И еще пересушенной воблой.

<> 

…страна, в которой полиэтиленовые крышки заботливо складывали в ящик кухонного стола. Только расточительный безумец не дорожил ими.

Про себя прощусь с покинувшим нас Михаилом Козаковым. В последние два года я не раз переслушивал его запись его бенефиса в рубрике «Театральные летописи». Его голос – нить, которая тянется из прошлого. Когда то ли МХАТ, то ли «Современник» был на гастролях в Саратове, а может, во время съемок фильма «Строится мост», не помню точнее и уже некого спросить – Козаков почему-то бывал у нас дома в Саратове, в комнате коммуналки на Вольской. Родители рассказывали. Они считали его «пижоном» – противовес положительному Ефремову, с которым отец почему-то пил пиво. Теперь об этом помню только я. А потом никто не будет помнить.

ОБЛОЖКА ИВАНА СЕМЕНОВА. 1960

Чиполлино, Карандаш, Буратино, Незнайка, Петрушка, Самоделкин, Гурвинек, безымянные псовые и кошачьи. А девчонку с пылесосом не узнаю.

Зато вспомнил подружек молодости далекой – Милу Пылесос и Кэт Холодильник с Проспекта.

<> 

В школе почему-то остро хотелось украсть лабораторную посуду – тонкие, почти невидимые мензурки и колбы. Больше всего – спиртовку. Сидеть дома, смотреть на голубой язычок пламени.

Так и не решился.

ПРО СИРЕНЬ

В начале мая всегда была бесплатная, с Соколовой горы сирень. К последнему звонку она отцветала.

Здесь, на севере дальнем, сирени нет – не считать же ею чахлые, недоразвитые подмосковные соцветия. Какой-то другой вид по сравнению с нашей пышной, щедрой тугой шелковистой избыточностью – лиловой, белой, розовой.

В «глубокий обморок» она впадала потом, становясь горячей и запыленной. Или когда стояла в трехлитровой банке на столе, в полумраке побледневших комнат, ожидающих грозы, пугающихся боя часов. А в начале мая была молодой и влажной, и дождь разбивался об ее грозди.

На недолгий срок эстафету принимал сладко пахнувший жасмин. Он отцветал к середине июня. Переехав, я изумился, увидев его не то  Переделкино, не то в Валентиновке цветущим в июле. Или это опять же была сирень? Все перепуталось.

Детство, как я теперь понимаю, у меня было южное. В мае белые пузыри плясали по асфальту и дорожкам Липок, и никто не боялся промокнуть под ливнем.

<> 

Двадцать пять лет назад я зарабатывал внутренними рецензиями в журнале «Волга». Это называлось «сидеть на самотеке», «нештатный в штате» и «рецензент на договоре». Раз в неделю приходил в редакцию, сдавал ответы-отлупы авторам («Уважаемый Иван Иванович! Благодарим Вас за внимание к нашему журналу…») и забирал домой 5-6 очередных пухлых папок на прочтение.

Папки завязывались норовящими оборваться тесемками, сбоку были вклеены складные коленкоровые клапаны, благодаря им папка раздувалась, как жаба, проглотившая баскетбольный мяч, и легко вмещала 500-страничную рукопись. А 500 страниц машинописи – это 500 листов А4. И каждая страница была полна унылой фигни, сочиненной членами поволжских организаций СП РСФСР и участниками литобъединений. Усеянные расплывающимися буквами, словно засиженные мухами, желтоватые страницы.

Ужас, конечно. Узнаёшь о письменности то, чего знать не нужно. Шаламов называл это отрицательным опытом.

Но пару раз попадалось хорошее. Были воспоминания о детстве неграмотного и страшно талантливого пенсионера, кажется, сельского счетовода.

Детство его пришлось на 20-е годы и на пензенскую деревню. Замечательные зрительные образы. Герой в ливень бежит домой, раздвигая струи дождя руками, «как рожь». Или описание молчаливого чувства, возникающего между семилетним героем и его сверстницей. Они ничего не говорят друг другу, да и не знают, что сказать. Но чувствуют. Однажды им дают колокольчики на ручках и посылают в колхозный сад отпугивать скворцов, клюющих вишни. Туман как вата. Видны только ближние деревья. И вот они сидят в разных концах сада и по очереди перезваниваются – разговаривают друг с другом… Динь-дилинь-дилинь! – Дилинь.

А огонь по бикфордову шнуру у этого автора бежал, «как ящерка с задратым хвостом».

Уговорить редакцию напечатать это было, конечно, бесполезно. Сейчас бы с руками оторвали.

IN MEMORIAM

После двух инсультов умер во сне Леня Файбушевич, сверстник саратовской юности. Умер в том самом, родительском, доме, где родился – Вольская, 44, напротив ТЮЗа. Я в детстве жил на Вольской, 87, и в смысле постоянства и укорененности Леня меня, конечно, перещеголял.

О печальном событии мне рассказал по скайпу Костя Левиновский, небогатый ньюйоркский лойер. Он меня с Леней когда-то и познакомил. Костик из Бруклина по скайпу, мейлу и телефону собирал одноклассников в квартиру на Вольской, на похороны. Мы, саратовские, без этого не можем.

Обычная жизнь: Саратовское музучилище, класс духовых, кларнет. После перестройки торговал медоборудованием, с партнером имел 500 000 долларов в банке, в начале 2000-х потерял все в одночасье. Говорят, с годами испортился характер – я-то помню легкого, благодушного Леню. Не разговаривал с обиженными им младшим братом (давно в НЙ) и сыновьями. И т.д.

Сегодня Леню похоронили на саратовском еврейском кладбище. Говорят, оно так заросло, что 20 метров до могилы преодолевали с трудом. При температуре 34 градуса.

Царство небесное, Леня.

ВСЕМ КНИЖНЫМ В СЕБЕ Я ОБЯЗАН КНИГАМ

В детскую библиотеку им. Пушкина меня записали в возрасте шести лет из уважения к моему беглому чтению. Помню первую врученную библиотекаршей книжку – «Приключения Мишки-Ушастика». Это был большого формата чешский фотоотчет о жизни плюшевого медвежонка. Не уверен, что в ней вообще были какие-то буквы, кроме как на обложке. Дома я читал «Графа Монте-Кристо» и был озадачен таким выбором. Но спорить не стал, решив, что здесь так принято. Потом обнаружились «Приключения Незнайки», и дело пошло веселей.

С Пушкинской библиотекой связан еще один эпизод, о котором мне рассказывали родители. Однажды я ушел с детсадовской прогулки в саду Липки (что приравнивалось к самовольному оставлению воинской части) и засел в библиотеке. Отряд заметил потерю бойца только по возвращении в расположение детсада №55. Для любителей саратовской старины: угол Некрасова и проезда Котовского, первый этаж б. здания гимназии, в которой преподавал Чернышевский. Нам, детсадовцам, от былого великолепия достался напоминавший казематы гимназический сортир. Большим удальством считалось пометить струей сводчатый потолок.

Извещенные о пропаже родители часа три метались по центру Саратова, приставая к встречным с вопросом, не видели ли мальчика, маленького, беленького (почему-то я тогда был блондин). Наконец от безысходности заглянули в библиотеку, где и нашли меня мирно сидевшего в читальном зале.

Высекли ли меня тогда? Надеюсь.

Впоследствии, когда открылось, что в воскресенье утром я брал дозволенные четыре книжки, быстро прочитывал их, а к закрытию являлся и обменивал на новые, меня хотели исключить из библиотеки. «Ты же ничего не усваиваешь!» – кричала возмущенно библиотекарша.

Это правда. Я мало что усвоил. Иванов-Петров как-то предлагал всем пересказать сюжет «Одиссеи капитана Блада» – я вспомнил только, что в начале герой смотрит на улицу в окно. На подоконнике стоят горшки с цветами. Почему-то чудятся бальзаминовые, хотя этого я знать не мог.

А может, это был и не Блад.

Приложение: Википедия сообщает, что семейство бальзаминовых делится на два рода, из которых нам безусловно интересен второй – Impatiens L., он же Недотрога, или Бальзамин, или Ванька-мокрый, или Огонёк. Ну вот как можно было назвать цветок Ванькой-мокрым? Странные люди.

<> 

Вдруг хочется выкинуть что-то отчаянное, попытаться наверстать упущенное. То ли выучить итальянский, то ли прочитать наконец Фейнмановские лекции по физике.

У одноклассника и друга, в отличие от меня щедро наделенного прилежанием, черные тома Фейнмана стояли на почетной полочке над кроватью. Стену между полкой и кроватью закрывал невероятной красоты ковер из оленьего меха. Одна беда – каждую весну ковер начинал линять…

РЕВИЗСКАЯ СКАЗКА

У моей бабки по отцу было три сестры, от старшей, Пани, остался в памяти только расплывающийся, будто расфокусированный облик, а третью сестру я помню по стоявшим по углам комнаты «налоям» с раскрытыми божественными книгами и по тому, как меня выставляли погулять в садик, чтобы не мешал бабушкам гонять чаи и беседовать. Да, и еще по цвету заварки, плескавшейся, как расплавленная медь, в зелено-серых снаружи, белых внутри кузнецовских чашках. Бабушка Маня смешивала цейлонский с краснодарским, и я долго верил в тайный рецепт, с алхимической точностью найденную ей пропорцию, потому что такого насыщенно-красного настоя больше никогда не видел.

А прошлой ночью, ворочаясь и вспоминая садик с безразличными георгинами, сообразил, что она просто бодяжила дешевым краснодарским дефицитный цейлонский. Вот же идиот.

Тут же запоздало сообразил, что котлеты из оленины, которыми меня от чистого сердца угощали в поселке на берегу Карского моря – черные как уголь, сырые, разваливающиеся, – имели противный сладковатый привкус потому, что в тундре трудности с луком. Типичное, говоря суровым языком советского общепита, недовложение. Не исключено, что и соль приходится экономить. Магазинов в поселке три, но соль товар дешевый, это не водка, невыгодно везти ее из Воркуты на вездеходе.

У всего есть экономическая подоплека. Надо пересмотреть свою жизнь, ревизовать. Наверняка откроется много нового.

P.S. Еще вспомнил лихую девчонку, рванувшую в 83-м году из молодежной газеты, где я тогда работал, в Якутию. Правда, по внеэкономической причине – от несчастной любви. В 20-то лет.

Через год она приехала в отпуск, пришла в редакцию, я спросил, ну как там на северах, трудно? Трудно каждый день оленину есть, сказала она. Картошки ужасно хочется, а она в Якутии вся помороженная, сладкая.

КРАСНЫЙ ДЕНЬ КАЛЕНДАРЯ

Больше всего на свете саратовский стихотворец И.Г. Тобольский гордился тем, что однажды его стихи напечатали в отрывном календаре. «А знаете, какой там тираж?!» – несколько даже зловеще вопрошал он и поднимал к небу жилистый, натруженный перст.

До сих пор не знаю. Как у Библии со времен Гутенберга и до наших дней?

ВЕСЛА

И вот что еще, кажется, исчезло навсегда: грубо вырезанные деревянные волжские весла с натертыми до темного зеркального блеска рукоятями. Яти и рукояти.

Лодочная база "Буревестник". 1965 год. Фотография из архива Виктора Пастухова

7 НОЯБРЯ

Маршрут октябрьской демонстрации, сначала от 13 школы, потом от 5 корпуса университета, проходил мимо нашего дома, и каждый раз шествие на полчаса притормаживало на нашем перекрестке. Сквозь прозрачный серый воздух, под звук лопающихся шариков мы с друзьями прошмыгивали ко мне домой, и мама поила нас чаем, сдобренным сладким болгарским «Бисером» из узкой бутылки. Считалось, что это согревает.

Запомнились демонстрации по хрусткому снегу – случались и такие начала ноября в 70-х. Черт, вернуться бы хоть на часок. На пять минут.

<> 

То ли перед Первомаем, то ли сразу после него Липки на два-три дня закрывали. Запертые «ворота с чугунными завитками» (raf_sh) каждый раз приводили в оторопь – что за черт?

Жива ли «Аллея мертвецов» – уставленная выкрашенными белой крской бюстами столпов русской и советской культуры? Под каждым бюстом, примерно на уровне желудка, красовалось крылатое слово. «Человек – это звучит гордо!» А фонтан с осетром? Сколько вечеров было там просижено, сколько встреч назначено, сколько сигарет выкурено.

"Аллея мертвецов" в Липках

<> 

Серебрянка, вот что я вспомнил. Краска-серебрянка, которой подновляют оградки на родительскую. Слой на слой. Запах ацетона, солнце, вощаные цветы в поллитровой банке.

Люди, которые отливали эту оградку, делали эту краску, скручивали эти цветы – их больше нет.

СЕМЕЙНЫЕ СТИШКИ

Отец часто повторял: «Рыжий рыжего спросил: Чем ты бороду красил?» А бабка М.Н., человек XIX века, читала стихи про корову на льду, от которых я хохотал, как от щекотки. Увы, ни строчки не помню.

Мама читала какие-то самодеятельные стишки из детства. Не рискую цитировать по причине глубокой локализованности. Не просто Саратов, а Глебучев овраг, да еще 40-е годов ХХ века.

А у вас дома звучали такие стишата?

<> 

С возрастом представления о смешном меняются радикально. К примеру, в младших классах саратовской школы уморительным, валящим с ног бонмо считалось назвать собаку кабысдохом. А сейчас думаешь об этом недоуменно.

СОРОК ПЕРВЫЕ

Наш детсад располагался на углу проезда Котовского и улицы Некрасова в первом этаже старинного здания, вмещавшего суд, прокуратуру, ДЮСШ «Динамо», в которую я ходил позднее, и ряд других общеполезных советских учреждений и организаций. Ну и нас, детсад №55.

Здание было построено в первой половине XIX века для первой саратовской гимназии, в которой преподавал молодой Николай Чернышевский, из поповичей, будущая дубина народного гнева. Возможно, мы с ним посещали один сортир. Вот она, связь времен. Не знаю, гордиться ли этим?

Метрах в 50 по засаженной желтыми акациями, уходящей вниз к Волге улице Некрасова, в таком же старинном здании находился детсад №41, с которым мы пребывали в состоянии вечной вражды. Выйдя на прогулку и завидя противников на другой стороне улицы, мы кричали: «Сорок перка – нос-горелка!». А они отвечали: «Пятьсят пятка – горелая пятка!». Тогда мы кричали: «Сорок перка нафталин, на носу горячий блин!» И на это им уже нечем было крыть. Понурившись, шли они в свои дортуары.

Наверняка помню это не я один. Но жизнь давно разбросала по миру нас, детей. Чукарин закончил консерваторию по классу контрабаса. Черемухина работает в управе. Олега Федорова родители 45 лет назад увезли во Львов. Нравившаяся мне девочка с глазами, как маслины, давно в Израиле. Шакин черт знает где. Я заполночь сижу на кухне, в километре от Кремля, пишу эти строки. А многие, включая Чернышевского, уже умерли.

Гимназисты Первой мужской гимназии. 1913 год

ШЕЛКОВИЧНАЯ

Города делятся на те, где есть улица Шелковичная – например, Саратов, Киев, Балаклава, Ташкент, – и на все остальные.

P.S. В переводе на местные языки свои Шелковичные имеются в Нью-Йорке, Филадельфии и Хайфе.

Улица Шелковичная. 1979 год. Фотография Германа Рассветова

Февраль 2011 – январь 2012

Использованы фотографии, опубликованные на сайте Oldsaratov.ru

Тэг: Саратов. (1) Что-то должно остаться

Тэг Саратов. (2). Дребезжит и брезжит

Поделиться в соц. сетях

Share to Google Buzz
Share to Google Plus
Share to LiveJournal
Share to MyWorld
Share to Odnoklassniki